Неудобные классики
Псковская Лента Новостей представляет вашему вниманию текстовую версию очередного выпуска передачи «Резонер». Еженедельная программа, посвященная резонансным событиям общественно-политической жизни, выходит по четвергам в эфире радио «ПЛН FM» (102.6 FM). Автор и ведущий – Константин Калиниченко.
«Других писателей у меня для вас нет»
И.В.Сталин
Изображение создано ИИ
Всех категорически приветствую.
Есть вещи, которые в России остаются удивительно стабильными независимо от исторической эпохи, политического строя и фамилий руководителей. Крутится колесо нашей политической Сансары, и на каждом витке находятся чиновники, которым не терпится вступить в неравный бой с художественной литературой.
Объяснений этому феномену множество, я, руководствуясь бритвой Оккама, выбираю самое простое. Чиновник лезет туда, где он, по его мнению, хорошо разбирается и ориентируется. В экономике, например, знания нужны, а культура, в этом смысле, удобна. Асфальт нельзя перевоспитать, трубу нельзя объявить иноагентом, курс национальной валюты не засунешь в реестр экстремистов и террористов, как бы порой ни хотелось. Книга — совсем другое дело. Она молчит, не жалуется, стоит себе на полке, ожидая, пока очередной борец за духовную безопасность не решит разобраться, что именно читает население.
Вчера РБК со ссылкой на доклад Минцифры, книгоиздателей и торговых сетей сообщил любопытную вещь. Благодаря законодательству о нежелательных организациях и иноагентах, из библиотек может быть изъято до 15% фондов. А в отдельных муниципальных библиотеках речь идёт уже не о «малоинвазивном» вторжении, а практически о культурной ампутации — до 70% книг под нож. Самая настоящая «культурная революция».
Причина восхитительна в своей бюрократической логике: многие издания выпускались при поддержке организаций, которые спустя годы были признаны нежелательными. Тот факт, что речь может идти о русской классике, детской литературе или научных изданиях, никого не интересует. Формальная связь обнаружена, значит, возникает вопрос о судьбе книги.
Казалось бы, решение напрашивается само собой. Если организация на момент издания книги действовала легально, то и претензий к книге быть не может. Много чудес происходит в отечественной судебной практике, но принцип: «Закон обратной силы не имеет», — пока еще остается базовым правилом правоприменения.
Именно этот принцип и предлагают использовать авторы доклада Минцифры, дай бог им сил и здоровья. Но сама постановка вопроса заставляет задуматься о куда более интересной вещи. Люди, которые регулярно лезут определять, какая книжка полезна государству, а какая вредна, похоже, заблуждаются на предмет того, как вообще устроена литература. Особенно русская.
Я, наверное, огорчу особо ретивых борцунов с книгами, но дело в том, что отечественная классика исторически находится с властью в сложных, как правило, антагонистических отношениях. Не потому, что писатели были профессиональными революционерами или хроническими бузотерами. Просто это так устроено. Большая литература возникает там, где автор начинает задавать неудобные вопросы обществу, государству, церкви, самому себе. А власть, какой бы она ни была — монархической, советской или демократической, — не любит неудобные вопросы.
По гамбургскому счёту вся русская литературная традиция последних двух с половиной столетий построена именно на оппозиции власти. Тут нельзя быть голословным, поэтому сейчас будет много примеров.
Последние условно провластные классики — это Ломоносов и Тредиаковский, писавшие в XVIII веке оды высоким и совершенно нечитабельным сегодня штилем. И это, конечно, не великая литература, а средненькая весьма, если глядеть с высоты сегодняшнего дня. На этом слияние в экстазе с властью закончилось, начался период критического к ней отношения.
Радищев настолько впечатлил Екатерину Вторую своим «Путешествием из Петербурга в Москву», что заслужил характеристику «Бунтовщик хуже Пугачёва». В связи с чем проследовал по этапу через Алексеевский равелин в Сибирь для отбывания уголовного наказания.
Денис Фонвизин в «Недоросле» прошёлся по общественным порядкам с таким знанием предмета и иронией, что текст до сих пор цитируют чаще, чем многие современные политические комментарии.
Грибоедов, даром, что находился на государственной службе по линии дипломатического ведомства, написал «Горе от ума», в котором российское общество выглядит настолько непрезентабельно, что спустя двести лет некоторые реплики по-прежнему звучат опасно актуально и, вероятно, оскорбляют чьи-то чувства. Чего стоит нетленка: «В мои года не должно сметь свое суждение иметь» — это же будто про многих псковских чиновников сказано.
Дальше начинается самое интересное. Потому что, если последовательно применять нынешнюю логику оценки творчества, то очень быстро возникают вопросы уже к фигурам совершенно неприкосновенным, твердо обосновавшимся на вершине российского литературного Олимпа.
Начнем с главного божества – А.С.Пушкина. Того самого, которого принято любить как бы целиком, но избегая его переписки и дневников. А я, простите, процитирую одно письмо из переписки Пушкина и Вяземского – кстати, 8 июня этому письму ровно 200 лет исполнилось:
«Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство...
Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца [здесь] не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство.
В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? В нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница...».
Ай да Пушкин… Невольно задумываешься: окажись Александр Сергеевич нашим современником, отделался бы статусом иноагента? Или сразу загремел в реестр экстремистов и террористов?
Да, вот еще что. Любят некоторые чиновники, говоря про «наше все», приводить в пример стихотворение «Клеветникам России». А что же тогда не цитируете оду «Вольность» про «рабство дикое»? Обходите стороной тот неловкий момент, что поэт был на короткой ноге с декабристами, которые, по сути своей, были западниками и экстремистами...
Впрочем, Пушкин был бы далеко не единственным кандидатом на большие неприятности. Лермонтов как-то ухитрялся одновременно писать патриотическое «Бородино» и «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты им преданный народ».
Лев Толстой – классик антипатриотического слова. Резко выступал против Русско-Японской СВО, простите, войны. Категорически возражал против политики расширения Российской империи. Был уникален тем, что дописАлся до отлучения от церкви.
Тургенев — тот еще патриот. 10 месяцев в году жил в Париже и Карлсбаде, в Россию, скажем так, заезжал – в основном, поохотиться. Такой представитель золотой молодежи, хоть и невероятно талантливый, конечно. А в главном своем произведении «Отцы и дети» фактически призвал к полному демонтажу существующего строя, чтобы «на его обломках другие люди построили новое общество».
Достоевский описывал российский социум таким образом, что в его романах положительных персонажей приходится искать практически с лупой. Ну-ка, назовите без помощи Гугла и нейросетей хоть одного положительного героя в «Преступлении и наказании»? Не получается? Кто ни всплывет в памяти, тот сволочь первостатейная? А вот получается, что проститутка Соня Мармеладова там – единственный положительный герой. Ладно, Разумихин еще, но это — герой второго плана. В остальном, говоря словами Горького, — «свинцовая мерзость русской жизни».
Некрасов много и умело акцентировал внимание на том, что государство, элиты и народ существуют в параллельных вселенных.
И это только XIX век. Если перейти к XX, то картина становится ещё более выразительной и оппозиционной. Практически любой крупный русский писатель или поэт либо конфликтовал с властью, либо подвергался преследованию, либо уезжал из страны.
Пастернак, которого «не читал, но осуждаю». Ахматова, Гумилев, которого расстреляли. Мандельштам, однажды написавший, что «власть отвратительна, как руки брадобрея». Бунин, уехавший подальше от большевиков, чтобы прийти к Нобелевской премии и написать «Темные аллеи». Горький, который шедеврально вывел «Россию на дне». Довлатов, Бродский. Виктор Некрасов, автор «В окопах Сталинграда» – возможно, главного произведения о главной битве Войны, в итоге был лишен советского гражданства и вынужден уехать из страны. Солженицын, который, в общем, спорный персонаж, но без него невозможно говорить о русской литературе второй половины ХХ века.
Что объединяет всех этих людей? То, что, к большому сожалению для адептов ордена культурной стерильности, именно эти люди составляют золотой фонд русской литературы Их онтологический конфликт с властью не помешал им стать классиками, войти в учебники и школьную программу.
Я мог бы тут развить тему в части кино, музыки театра, живописи, но тогда текст станет бесконечным, а лишь повторит сказанное выше про литературу.
Поэтому каждый раз, когда начинается разговор о правильных и неправильных книгах, возникает ощущение какого-то исторического дежавю. Словно разные поколения чиновников снова и снова пытаются доказать теорему Пуанкаре.
А решить никак не могут. Потому, что напрочь не понимают, как устроена эта великая русская культура. И оттого наивно полагают, что хороший, правильный писатель тот, который власть исключительно хвалит.
А таких, кстати, и нет. Либо это писатели, которых никто не читает, либо не сегодня-завтра они сменят пластинку и тоже начнут писать критически. Не бывает русской литературы, которая понравится власти, — это аксиома. Если писатель видит в ней только достоинства, он обычно пишет не роман, а отчёт о проделанной работе.
Есть, кстати, еще один путь, но не хотелось бы развивать. Кому интересно, вспомните, чем закончилась «дружба с властью» для главного пролетарского поэта эпохи Владимира Маяковского.
Так что литературу лучше оставить в покое. Хотя бы потому, что любая серьёзная попытка очистить русскую культуру от неудобных авторов неизбежно заканчивается одним и тем же результатом. Рано или поздно выясняется, что под подозрение попадает не какая-то отдельная книга, а практически весь культурный канон. От Пушкина до Бродского, от Толстого до Довлатова и Проханова. И тогда становится очевидно: проблема вовсе не в писателях.
Проблема в наивном ожидании, что настоящее искусство когда-нибудь научится говорить исключительно приятные чиновнику вещи.
Константин Калиниченко